В прошлое отворяется дверь. Или окно. С трудом. Всякого рода хлам, перья, насекомые, запутавшиеся в собственных тенетах, воспоминания, старые каракули, письма с неразборчивыми подписями, всякого рода угрызения, сожаления, поблекшие грезы, забытые ароматы, померкшие комнаты, что-то, сам(а) не знаю что, тормозит душу, всякого рода события, ветер жизни, бог весть откуда взявшиеся отступления, то, как желтеет бумага и мысли, и то, как все стирается, то, как все, даже огонь, убегает, и нет сачков, в которые можно поймать, как бабочку, речь, облик, нет ничего труднее, чем удержать музыку, когда-то тебя пьянившую, мираж слов, прозвучавших, утерянных, восстановленных заново, лживых не преднамеренно, не нарочно, и как ухватить с обратного конца нить сказанного, невозможно вернуться назад из обморока... дверь, дверь... все мешает открыться ее створке, а когда наконец это облако, этот страх подается, что за ним? Что еще осталось от нас, какой дым? ©

В не-виртуальной жизни свой траур я тщательно маскирую, припудривая его, отбеливая лицо другими словами. Одиночество — это присутствие себя. Одиночество очень позитивно. Это присутствие, переполняющее присутствие. Вы настолько полны присутствием, что можете заполнить им всю вселенную и не будете ни в ком нуждаться. Когда нет «кого-то важного» в нашей жизни, мы можем либо чувствовать себя одинокими, либо наслаждаться свободой, которую дает одиночество. Мне ничего не остается другого... как упиваться свободой... только лишь надеяться, что кто-то за треть Луны сможет выдохнуть-проснуться-умереть. Я сделала все, что было в моих силах.

Я - assemblage point. И это не БГ, который мягко выводит: мы используем друг друга, чтоб заполнить пустые места. Это нестерпимее, острее, безжалостнее. Потому что сама точка остается. А где-то огромные стада оленей пересекают мили и мили золотого мха, безмолвно и очень быстро.

Обычно человек подчиняется, когда его хотят подчинить. – Он замолчал, изучающе разглядывая меня. – Вы же подчиняетесь только тому, кого сами выберете, снизойдя. Но в таком подчинении заведомо присутствует властность.

Все начинается с какого-то незначительного эпизода. Настолько мимолетного, что потом, спустя некоторое время, даже сложно восстановить в памяти – что это было? Быть может, касание: случайное... такое легкое, что кровь даже не успевает хлынуть в сторону висков и зазвучать там барабанной дробью. Возможно, взгляд: летучий... исключительно поверхностный, но таящий в глубине себя пристальное внимание. Или же это фраза, бегло озвученная обоими одновременно... внезапно рожденный синхронный звук. После – круговерть кадров-прикосновений: глаз, мыслей, рук.

По позвоночнику бежит холодок, предвестник обнимающего жгущего чувства в бедрах, завершающийся дрожанием в коленях и испариной на ладонях.

...в любовной лирике всех времен и народов женщина мечтает быть придавленной тяжестью мужского тела. Стало быть, самое тяжкое бремя суть одновременно и образ самого сочного наполнения жизни.

Несколько дней назад я услышала из уст учителя, что все наши органы чувств – на самом деле рты. Мы едим кожей, глазами, носом, ушами, языком.

Подчиненной властностью насытиться невозможно. Захлебываюсь, пожираю, овладеваю, заполняю собой...

Почему-то совершенно не тянет писать. Желание застенографировать замещается Сциллой и Харибдой: боишься, что если не запишешь – забудешь эти чувства, растеряешь в суете города; боишься, что если начнешь записывать – пропустишь невосполнимый миг знакомства с собой, настоящей.

***

Когда встречаешь рассвет на высоте 10 600 км, начинаешь завидовать пилотам. Кто-то проливает краски в небе с такой нежностью, что кажется, будто глаза (а ведь такое нужно созерцать только сердцем) не способны воспринять все многообразие оттенков.

Здесь дышишь не альвеолами, а кожей. Напитываешься так, что сама начинаешь пахнуть солью, ветром, нагретыми камнями. Легкость, которая проникает в тебя отовсюду, можно сравнить с ощущением расшнурованного корсета, который изо дня в день туго стягивал грудь, не позволяя ей расправиться от глубокого вдоха.

Не хочется фотографировать. Скорее делаешь это по инерции: портретник висит на бедре, вот и выхватываешь мгновения через объектив. Смешно и нелепо пытаться запечатлеть рассвет или закат. Словно попытка объяснить незрячему человеку значение слова «красный». То же самое и с mp3. Лучшие песни в этих местах – тишина, прибой, лениво накатывающийся на берег, говор птиц и редкий звон колоколов скромного монастыря, который своим местоположением ставит точку в этой бухте.

***

Намеренное одиночество таит в себе, как оказалось, много граней.

В первую ночь - очень больно. Эта горечь рождается от смешения тоски, одинокости и непонятного страха (его источник я определила лишь в самолете, на обратном пути). Как будто вселенская печаль заполняет тебя по капле.

Впрочем, страха сорваться в пропасть, встречая ступней выступающие из темноты белесые камни, нет. Не опасаешься быть одной в горах, высекая из дрымбы гортанные ноты. Здесь страх иного качества. Тревожно – вглядываться с саму себя, знакомиться с собой заново, точнее, впервые в жизни. Страшно взглянуть внутрь себя, увидеть сидящего напротив двойника и внимательно его рассмотреть.

А потом... Теплая лунная ночь. Из звуков – только шум волн под ногами. Лежа на земле, на краю обрыва, удлиняя вдох-выдох, срастаясь с легкими Земли, я подумала, что, надо же, прошло ровно полгода, с того дня, когда мне так болело, что мне казалось, дышать больно, а сейчас... я распластана под небесным куполом, с которого на меня глядят миллионы глаз, и так счастлива. Демоны наконец-то покинули меня, оставив наедине с собой. В этот миг я поняла, что выбираю свободу. Выбираю жизнь. Выбираю «перейти мал-помалу в осознанный блеск и пробел — растрепавшейся буквой на кончике языка, чтобы то, что ты хочешь сказать, ни один повторить не хотел» (Д. Воденников). Мне так пóлно, что хочется лишь одного: не расплескать, унести с собой, сохранить.

«Просто тихо улыбнись». Я улыбаюсь, отправляя благодарность туда, где тоже лето. Если ты сейчас читаешь это – я рада тебе.

***

Вечером - на несколько километров вокруг - ни души. Мыс Самоубийц растворяется в закатной симфонии. Море окрашивается так, что начинает щемить сердце, и невысказанный восторг подступает влагой к глазам. Ночью только свечение Луны позволяет намекнуть пространству, что на краю обрыва сидит человек: благодаря растущему светилу я отбрасываю легкую тень. В 5 утра – горизонт наливается амритой в миллионы раз богаче, чем на фотографии.

Встреча №1. В кромешной тьме на скале появляется мужская фигура. Звяканье бутылки о камень (судя по всему, пришедший предпочитает подогреть себя пивом или чем-нибудь покрепче). - Спаси Господи - здоровается голос, - не бойтесь, я ничего плохого вам не сделаю... Присаживается неподалеку. Через какое-то время мужчина достает свирель (наверное) и начинает... творить. Звуки кружатся в танце над морем, горами, пропастью. Он играет так, что внутри меня что-то расцветает. На следующий день я замечаю, что крокусы раскинули свои лепестки на склоне горы...

Встреча №2. Сидя над пропастью, я играла на варгане, глядя на лунную дорожку. Из ниоткуда возникла кошка. Она села рядом, прижавшись ко мне, и слушала, как во мне соединяются небо и земля.

***

24-28 ноября. Это игра природы, но солнце припекает так, что я купаюсь в море и доплываю до острова - Скалы Святого Явления, чтобы выбраться на ее верх.

Знаете, что превращает шум волн в музыку? Грассирующий вокал перекатываемых водой камней.
 

Картина: Willi Kissmer

Когда из женщины превращаешься в модель – это одно из самых странных переживаний...

Будто с тебя снимают не только одежду, но и кожу в придачу. Внимательно рассматривают обнаженные внутренности души. По капле переносят на холст: лодыжки, бедра, грудь, губы, опущенные ресницы. Выпивают глоток за глотком. Истончают твои черты. После позирования - ощущение, будто становишься чистым листом, в противовес холсту, который покрывается масляными мазками.

Когда все заканчивается, наступает непонятное истощение. Падаешь на кровать и проваливаешься в забытье. А в сознании - состояние «кажется, есть - кажется, нет»... 

Уйти из дома поздно вечером. Раствориться в тумане. Бродить по опустевшим улицам города. Вдыхать разлитый в ночи прелый запах листьев. Ловить кожей мельчайшие капли воды, рассеянные в воздухе.

Наблюдать за светящейся дымкой фонарей, неоновых огней, бессонных окон.

Пинать влажные листья ногами, и смотреть, как одинокие машины закручивают в спиралях опавшую листву: горчичную, желтковую, золотую, канареечную, лимонную, медовую, охристую, песочную, соломенную, шафранную, яичную, янтарную.

Слушать потоки музыки, бегущие по тонким проводам плеера, втекающие в уши, минующие барабанные перепонки, соприкасающиеся гулким эхом где-то в голове.

Позволять мыслям течь. Медленно, неспешно, останавливая их лихорадочный ход – переводя из дневного в ночной.

Заворачивать в дворики, проходить сквозь них, чтобы вынырнуть где-то сбоку, на другой улице, в ином пространстве и времени.

Отмечать отсутствие птиц. Любоваться игрой света на поверхности мокрого, чернеющего асфальта. Пить теплый ветер, несущийся в лицо, заигрывающий с кистями шарфа.

Заходить в полуночное кафе. Устраиваться на диванчике, сбросив вишневую замшу и вытянув ноги. Пить чай, щедро приправляя молоком. Читать принесенную с собой книгу, тихо шурша страницами. Лениво поглядывать на сонных официантов, сгрудившихся стайкой у бара.

Улыбаться своим отражениям, найденным в тексте романа. Вскидывать брови от совпадений.

Щуриться от ярких лучей фар редких в этот предрассветный час автомобилей, проезжающих за перегородкой тонкого стекла.

Закрывать глаза и нащупывать в себе нити невидимой человеческому взору пряжи. Распутывать. Проводить параллели. Верить самой себе.

Следить за тайниками своей души. Посылать тепло туда, где и так жарко в это время года.

Продолжить движение. Остановиться и смотреть на снопы искр, взлетающих в небо, разрывающих тишину грохотом.

Влюбляться в ночной город, заниматься с ним любовью в опустевших скверах, промокших подворотнях, на покинутых лавочках.

Размышлять над сердцем, похожим на перезревшую хурму.

Созерцание действия.

Это то, чего я тогда не сказала тебе, сидя в «Шоколаде», опираясь о тебя спиной, запрокинув голову и рассматривая небо в наклоненном треугольнике окна.

- Мне всегда будет мало.

А еще через год я познакомился с тобой. Я не мог поверить, что мне так повезло. У меня и прежде были женщины, и я уже умел отличать, что важно, что надолго и что надо беречь. Вот и про тебя я сразу понял: ты уникально сочетала несочетаемое. Ты была наивна и неумела, и даже немного испугана, ты казалась мне испуганной девочкой, как будто ты в ожидании, как будто опасаешься не потому, что страшно, а потому, что неизвестно. Но наивность и испуг почти противоестественно перемежались с выпирающей, выстреливающей, нескрываемой потенцией, как бы это объяснить, из тебя барельефно выпирало будущее. Во всем: в любви, в том, как ты рисовала, в мыслях, голосе - во всем. Как правило, умение соседствует со знанием, с опытом, а значит, с цинизмом, а ты владела уникальным сочетанием, которое почти никогда не случается в жизни, которое не от знания, а от рождения, от природы. Ты была редкостью.

Я не остановлюсь в своем движении, в своем стремлении вперед, на полной скорости, притормаживая перед крутыми поворотами для того, чтобы набрать как можно больше воздуха в легкие. Дорога передо мной вьется бесконечной цветной нитью. Она исходит из самой меня, я пряду ее, отпускаю вдаль, не зная, чего достигну в итоге – опустошу себя дочиста или увижу себя, абсолютно другую, через время.

Я никогда прежде не чувствовал себя так свободно-раскованно, как с тобой, ты воплотила мою мечту о женщине, ты совпала с самим представлением о любви. Все мои сумасбродные выходки, чудачества, все они принимались тобой. Многих других, зажатых и испуганных, они бы оттолкнули, обидели, шокировали, но не тебя. Ты была открыта, в тебе отсутствовал страх перед непросчитанным, непроверенным, перед тем, что возможно оценить, лишь прожив. Как не существовало страха во мне. Мы были равны. Но ты отличалась большей искренностью в принятии жизни. Я искал новизну и остроту отчасти с расчетом, с корыстью, мне казалось, что, играя ва-банк, стремясь к новым, острым ощущениям, я вызволяю свой дар, что от сильной встряски он вернется ко мне. Ты же шла на все бескорыстно, у тебя не было иной причины, чем желание изведать, испытать. Это тоже редкость, талант, такая открытая, искренняя страсть к жизни. И что еще важно, изведав, ты не насыщалась, как большинство, и не разрушалась, как некоторые, а, наоборот, вбирала в себя и накапливала, чтобы потом выплеснуть страсть и новизну в свои рисунки.

Я ненасытна. Моя жадность неутолима. В погоне за новыми ощущениями, за новым опытом я ныряю до самого дна: обжигаясь и оставляя на память кружева ссадин, взлетаю выше той линии, что смыкает в себе два вида шелка: моря и небес. Когда-то один мужчина упрекнул меня, что я во всем достигаю цели, и если начинаю искать, то не буду знать покоя и усталости, пока не найду. Теперь я знаю, что он был прав.

Я, конечно, мог, я даже поначалу пытался оказывать на тебя влияние, но потом спохватился: что же я делаю? - я вмешиваюсь в природный процесс, пытаюсь изменить то, чем ты отличаешься, и, вмешиваясь, я так или иначе привожу тебя к стандарту. И я перестал, вполне умышленно, продолжая только со стороны любоваться тобой, тем, как ты обретаешь себя и набираешь силу во всем и, конечно, в любви.

Я припаду к твоим губам и буду пить, не останавливаясь. Заберусь, подобно Аутке, Мимуне и Аиче Боулза на самый высокий бархан, и под палящими лучами, снимающими слой за слоем кожу с человеческого тела (словно ребенок, раздевающий розу), захмелею тобой. Выпью тебя до дна, слижу сладкие капли со стенок хрустального бокала.

Я понял, ты переросла меня, примитивно просто, как один растущий человек перерастает другого, не растущего. В том-то и дело, я как бы уменьшался от талантливого, как когда-то говорили, писательства к бездарному преподаванию, а ты, наоборот, поднималась вверх. Когда мы познакомились, я находился выше, потом мы сравнялись, а сейчас я осознал, что ты обогнала меня. Наверное, так продолжалось уже давно, просто я не хотел замечать, и требовался толчок. И вот он произошел. К тому же мне казалось, что ты переросла меня не только в творчестве, но и в любви, я чувствовал, что нахожусь на пределе, что я скоро уже не смогу дать тебе того, что ты потребуешь. Планка оказалась поднятой, и я не дотягивался.

Пришло время отдаться своей алчности без остатка. Покориться ее силе и не идти на компромиссы. Раствориться книгами, письмами, картинами, цветами и духами.

Почему так случилось? - спрашивал себя я. Может быть, моя отстраненность, мое безразличие стали ошибкой, возможно, они отдалили тебя, и я сам во всем виноват? Или это произошло из-за того, что я занимался не тем, для чего предназначен, и это пагубно сказалось на остальных моих возможностях, и я потерял силу? Ведь я сам всегда считал, что творческая потенция определяет любую другую. Но какая разница, что являлось причиной? Я терял тебя, остальное не имело значения.

Не устану жаждать свободы и полета между двумя. Как чайка, парящая над волнами, тешит мой взор, так сердце мое радуется, когда в нем становится пусто (потому что его источник неиссякаем). Как гранат обнажает свои молочно-жетлые соты, когда из него вынимают полные рубинового сока зерна, так я готова дарить себя тому, кто принимает с улыбкой.

Я представил, что нас ждет в будущем: твои измены, потом, наверное, мои, просто так, из желания отомстить, споры, ругань и выяснения отношений, отчуждение, и все, больше ничего. А затем разрыв и в лучшем случае взаимная ненависть, а скорее всего - безразличие. Я не хотел этого. Я подумал, что, если мне не суждено удержать тебя рядом, я, возможно, смогу удержать тебя на расстоянии. Именно благодаря расстоянию. Может быть, думал я, потом, когда ты узнаешь других мужчин, ты поймешь, что для тебя существую только я один и никого больше. Так будет честнее, так не будет измен, только свободный выбор, и тогда, возможно, нам удастся сохранить нашу любовь.

Ласки мне – всегда едва достаточно. Плавиться от прикосновений, рассыпаться осколками звезд в ночи, задыхаться от нежности и бессилия, что всех слов мира мало, для того, чтобы выразить себя в тебе – вот мой выбор. Если ты не можешь мне дать этого – свежая устрица станет твоей подругой. Створки ее так плотно захлопнуты.

Знаешь ли ты, любимая, что поражения, если от них не погибают и оправляются, в результате поднимают выше, чем победы? Конечно, знаешь, теперь знаешь. Так произошло и со мной, твое предательство насильственно взломало что-то внутри меня, сдвинуло, перевернуло, и от этого мой доселе отстраненный, затопленный дар высвободился из-под насевшей на него тяжести и поднялся, всплыл на поверхность. И теперь требовал от меня новой попытки.

Король умер... да здравствует королева!
 

Смейтесь. Даже, если вам очень плохо - звонко смейтесь. Хохочите во все горло, зубоскальте, хихикайте, покатывайтесь со смеху, прыскайте в кулак. Позвольте себе гомерический смех и веселое фырканье.

Смех – величайший лекарь и одно из самых метких оружий. Железный кулак в бархатной перчатке. Смех может стать стержнем, силой, источник которой невозможно определить вашим обидчикам. Впрочем, это определение, если вы смотрите на таких людей с улыбкой, им уже не подходит. Они просто превращаются в антропоморфных существ, полных опасений снобов, детских комплексов, попыток вас задеть... и вот уже ерзают на стуле, не понимая, что происходит, почему их намерения досадить пролетают мимо цели.

Смейтесь. Лениво, заливисто, снисходительно. Тогда самое оскорбительное замечание, самое бесцеремонное поведение, самая дремучая глупость будет отскакивать от вас, натыкаясь на поднятые к верху уголки губ или влажный блеск зубов в прорези рта.

Смех дарит дистанцию, фору, легкость. Он позволяет вам не оправдывать чьих-то пресных ожиданий и еще сильнее натягивает петлю интереса к вашей персоне.

Зачем дожидаться причин для смеха? Чтобы смеяться, достаточно самой по себе жизни. Она так абсурдна, так нелепа. Она так красива, так чудесна. Когда изменить ситуацию – не в ваших силах – найдите что-то смешное в ней, и вы распишете ее новыми красками, наполните новыми звуками, сыграете ее по-новому.

Смейтесь. В первую очередь над собой и над своими страхами. Когда вам отчаянно страшно, посмотрите в глаза своему демону, вглядитесь в свое жалкое отражение на глянцевой поверхности его глаз (ведь, говорят, что у страха они велики) и рассмейтесь. После этого вам станет все равно. Поверьте... ни с чем не сравнимое состояние!

В последнее время мне все больше кажется, что ни одна из книг, прочитанных мною, не заслуживает того, чтобы о ней написать. А я ведь и так много пишу. Буквально беспрерывно шуршу пером по бумаге памяти, бумаге ежедневника, бумаге монитора. Самое интересное сейчас – следить за собой, предугадывать свои реакции, приближать маятник к точке равновесия.

Наблюдатель. Истекаю желанием, вовлечена в диалог, разъярена ожиданием, переполнена красотой - все - через призму осознанности. Фантом. Даже когда в мире нас – двое, кто-то изнутри меня с любопытством, но в то же время отстраненно, смотрит этот фильм. Читатель. Сколько нового я открываю в себе... Листаю страницы души. Когда и кем это было написано?!

Если превратить этот журнал в дневник памяти, то в нем отпечатаются тепло, нежность, дыхание, глянец каштанов, таких не бывает, шероховатость древесины, освещенной закатным солнцем, я думал, это на один раз, но ты хуже, чем наркотик, скорость в ночи, исчезнувшее кольцо из персиковой косточки, запотевшие стекла автомобиля, запах кожаного салона, смешанный с запахом разгоряченных тел, где ты этому научилась?, фактурная штукатурка полуразвалившегося здания, облака, отражающиеся в зеркальных окнах, я, сошедшая с полотен Модильяни, слезы, будь где-то рядом...    
 

А еще... моя дорога из лета в осень, вымощенная желтой брусчаткой отполированных лучей.

Что есть Киев, как не сиквелл «Обрученных со смертью», где нет ни стен, ни решеток, но на каждого узника надет электронный ошейник, который подключен к ошейнику другого заключенного? Убежать невозможно, ведь никто не знает своей пары, а стоит окольцованным отойти друг от друга далее чем на оговоренное в правилах расстояние, как срабатывает бомба, вмонтированная в ошейник.

Одесса – стремительный побег. Но как улизнуть, если в мире существует почта, e-mail, мобильные телефоны, мысли, в конце концов?.. Как сжечь мосты, если даже все вокруг курят, но спички отсырели, зажигалки - лишь пыхают недовольными искрами, а бензин отказывается воспламеняться?..

Можно. Стоит лишь написать письма, в которые вложить всю тоску будущих трех дней (оставить свой фантом в этом коварном городе), разложить по тайникам Подола, а инструкцию к персональному квесту оставить в кофейне. Все! Уехать, затерявшись в йодистом запахе, которым буквально пропитан город... бросить все, сославшись на несостоявшуюся простуду... раствориться в осеннем солнце, подсвечивающем леопардовые пятна платанов. Отрезать пути к отступлению, купив билет и заказав такси. Вагон №13.

Одесса – безвременье счастья и опустошенность календаря (который час? какая дата?). Одесса – кокон, сотканный из улыбок, уличных разговоров и криков чаек. Одесса – короткие ночи и полные рыжие дни. 
 

Одесса – мое личное крем-брюле. Сливочное, нежное, растекающееся ванильными полутонами по нёбу, с хрустящей золотисто-коричневой корочкой, которую я с таким удовольствием неоднократно разбивала за эти три дня. Полнит, восхищает, вызывает зависимость.

В этом городе так естественно и легко:

• забыть свое прошлое в гостинице;
• гулять весь день напролет, забредая наугад в антикварные дворики;
• фотографировать остатки краски на облупившихся дверях в никуда, слыша за спиной удивленное «и шо она там видит?!»;
• забрести по бедра в пенные волны и стоять, слушая музыку, наслаждаясь плотным обхватом отяжелевшей от воды ткани брюк;
• танцевать в парке, под сопровождение маленького оркестра;
• лежать «звездой» на испещренной граффити стене, подставляя лицо поцелуям жарких лучей;
• залезть на дерево и спасти кошку, которых в Одессе не счесть, и которые, судя по всему, любят фотографироваться;
• уговорить администрацию кафе продать тебе часть интерьера;
• наблюдать за опадающей охряной листвой, за бомбардирующими прохожих глянцевыми каштанами;
• любоваться мертвой птицей, найденной на песчаном берегу;
• выпадать из реальности, сидя в саду «Дачи»;
• хохотать, держась за живот, в компании любимых одесситов (спасибо вам!);
• намереваться исписать стопку листков, а вместо этого набирать номер и молча протягивать трубку навстречу голосу моря;
• впитывать в себя свободу, захлебываясь, истекая ею;
• катастрофически опаздывать на обратный поезд.

Дизайнерская банка поддельного компота из «Компота» теперь хранит в себе, помимо яркой воды, воспоминания об этой веселой поездке, об этом ласковом и теплом сентябре, об этой экспрессивной осени. Говорят, что такая банка может служить перевернутой линзой, в котором все предметы, люди, сюжеты, что находятся позади нее, отображаются на головах, вверх ногами! Как они называются? Анти... Антипятки, что ли? Если так, то получается, что я подарю, помимо законсервированных в стеклянном пузыре эмоций, брусничный аквариум, в котором будет отражаться перевернутое солнце...

Я привезла с собой фразу «сделаем все в самом лучшем виде», слоника, 4 гига фотографий, морской ветер в волосах и несколько коробков нарядных спичек. Для следующего поджога дней.

Сидя за столиком, в кофейной саванне вечера, он вдруг замолчит и начнет ощупывать взглядом мое лицо, особенно внимательно вглядываясь в губы, скулы: «Я бы так хотел тебя нарисовать сейчас... Мне хочется оставить миллион отпечатков твоего лица на бумаге. В нем столько такой разной красоты...»

* * *

Я выхожу из душа, подбивая руками волосы, потемневших из-за влажности в шоколадные. Внезапно он подходит ко мне, наклоняется, и срывает рубашку, низ которой превращает ее в импровизированное платье. Мимолетный треск - и пуговицы отлетают в стороны. Он мягко подталкивает меня к стене и распластывает мои предплечья, превращая углы локтей в крылья. «Постой так, пожалуйста... Я очень хочу нарисовать тебя такой, с прогнутой спиной». Из динамиков льется музыка. Прозрачная ткань стремится вырваться из цепких объятий карниза. На моей коже танцуют лиственные кружева и солнечные блики. Между нами – электрический ток, бегущий по натянутым мышцам, и молчание.

* * *

Мы лежим, обессиленные, блещущие чешуей влажной кожи. Его руки натягивают мои волосы, словно поводья на лошади, пальцы путаются в ржавой короткой гриве. Я не поворачиваю головы, но наверняка знаю – он втягивает в себя аромат неги. Раздается шелест и слова: «Не двигайся... Ты ведь можешь немного подремать, на животе?» Я буквально чувствую, как грифель карандаша гладит мои изгибы. Слышу шуршание – это рождаются тени на впадинах тела – чуткие пальцы растирают графитовую крошку. Проходят минуты, я потягиваюсь, и вот уже мой антрацитово-пепельный двойник живет на прямоугольной плоскости, взрывая белый цвет бумаги наготой бедер.

* * *

Мне хочется быть его единственной моделью, лицо которой он бы жаждал нарисовать, но все время запечатлевал лишь многоточия моего позвоночника...

Я обернулась, он смотрел на меня, даже в темноте я поняла, прямо в глаза, и опять улыбался лишь одними уголками губ. Его пальцы самыми своими кончиками трогали внутреннюю сторону моей руки, чуть выше запястья, и я в одно мгновение ощутила замкнутость цепи: он входил в меня взглядом, проходил через тело и возвращался назад через наше касание, чтобы снова войти в меня, уже с большей силой.

 

Смотреть в такие глаза – значит подойти настолько близко, чтобы видеть дрожание кромки расширяющегося зрачка. Я кладу руку ему на грудь, скованную рубашкой. Пальцы делают обнимающий жест и тянут за черный шелк узкого галстука. Он наклоняет голову и, касаясь моих губ, позволяет мне скользить ладонью по затылку.

 

Смотреть в такие глаза – все равно, что собственноручно насаживать свое трепещущее тело на булавку, распластывая чешуйчатые крылья, стирая пеструю пудру в коричневую пыль. Знаю, что никуда не денусь от пронзающего острия, и добровольно свожу лопатки, чтобы ему удобнее было целиться.

 

Смотреть в такие глаза – тонуть в сизо-зеленых волнах девятого вала. Без слов ясно, чем закончится заплыв, но противостоять искушению окунуться в стихию невозможно. Как отчаянные храбрецы заигрывают с морем – так я горячечно шепчу себе: «Последний раз, в самый последний раз...»

 

Смотреть в такие глаза – вглядываться в стан противника перед сражением. Силы равны. Мужчина-правитель, женщина-королева. Я сознательно уединяюсь, словно генерал, решающий, когда лучше начать наступление. Впервые мне хочется, побеждая, проиграть... затаиваю дыхание, поднимаю взгляд, вглядываюсь.  

 

Он продолжал гладить мою ладонь, забегая иногда повыше, почти к локтю, и, сама не знаю почему, я не убирала руки, так сильно я чувствовала эти прикосновения. В них не было ни нервозности, ни спешки, наоборот, что-то успокаивающее, будто они увещевали, что не надо торопиться, что впереди еще много времени, что все еще только начинается.

Фото: Joker 74

Да, думает Вирджиния, вот правильный тон - непреклонный и в то же время покаянно-милосердный, - вот как нужно разговаривать со слугами и с сестрами. Везде требуется талант, в таких вещах тоже. Ванессиной легкости стоило бы поучиться. Можно приехать раньше или опоздать, обронив мимоходом, что так вышло. Можно взять другого за руку с чувством материнской уверенности. Можно объявить, что Нелли переживет, показав тем самым, что ты прощаешь и прислугу, и хозяйку. В саду Ванессины дети сгрудились около розовых кустов. Как удивительны эти три нарядно одетых существа, три жизни, возникшие из ничего. Кажется, это было только что: две юные сестрицы обнимаются, тянутся друг к другу губами, и вдруг буквально через миг две замужние немолодые женщины стоят на газоне перед группкой детей (конечно, Ванессиных, все - Ванессины, у Вирджинии детей нет и уже не будет). Вот степенный красавец Джулиан; вот Квентин с вечно пылающими щеками и с птицей (дроздом) в красных руках; вот маленькая Анжелика, присевшая на корточки чуть поодаль от братьев, перепуганная, зачарованная этой горсткой серых перьев. Много лет назад, когда Джулиан был еще младенцем, а Вирджиния и Ванесса придумывали имена детям и персонажам в романах, Вирджиния посоветовала Ванессе назвать будущую дочь Клариссой.

- Привет, подкидыши, - говорит Вирджиния.

- Мы нашли птичку, - сообщает Анжелика. - Она болеет.

- Это я уже поняла, - отзывается Вирджиния.

- Она еще жива, - заявляет Квентин важным тоном ученого. - Может быть, нам удастся ее спасти.

Ванесса сжимает руку Вирджинии. Ну вот, думает Вирджиния, смерть перед чаем. Что положено говорить детям или кому бы то ни было в таких случаях?

- Мы можем постараться, чтобы ей было удобно, - говорит Ванесса, - но этой птице пришла пора умереть, и тут уж ничего не поделаешь.

Так швея обрезает нитку. Вот вам, дети, не меньше, но и не больше. Ванесса не станет специально расстраивать своих детей, но и обманывать их тоже не будет, даже из жалости.

- Надо сделать для нее коробку, - говорит Квентин, - и отнести в дом.

- Не стоит, - говорит Ванесса. - Ведь это не ручная птица, и я уверена, что ей бы не хотелось умирать в доме.

- Мы устроим похороны, - радостно восклицает Анжелика. - Я буду петь.

- Она еще не умерла, - резко обрывает ее Квентин.

Благослови тебя Господь, Квентин, думает Вирджиния, кто знает, может быть, когда я сама буду лежать на смертном одре, только ты и останешься со мной до конца, только ты и будешь держать меня за руку, в то время как все остальные уже начнут тайком репетировать надгробные речи.

- Нужно сделать ей травяную постель, - говорит Джулиан. - Анжи, нарви немножко травы.

- Хорошо, Джулиан, - отзывается Анжелика и начинает послушно вырывать пучки травы.

О Джулиан, Джулиан! Существуют ли более убедительные доказательства того, что принцип неравенства заложен в самом основании мироздания, чем Ванессин пятнадцатилетний сын Джулиан? Джулиан грубовато-добродушный, сильный, величественный. Его грациозно-мускулистая жеребячья красота так естественна, как будто красота - фундаментальное человеческое состояние, а не отклонение от нормы. Квентин (благослови его Господь) уже сейчас, в свои тринадцать лет, несмотря на всю свою ироничность и ум, - типичный коренастый краснощекий полковник Королевской кавалерии, а идеально сложенная пятилетняя Анжелика скорее всего утратит свою нервную молочную миловидность вместе с молодостью. Первенец Джулиан настолько бесспорный лидер, настолько очевидное воплощение всех самых потаенных надежд семьи, что Ванессу трудно обвинять в пристрастности.

- Может быть, положим ей несколько роз? - предлагает Вирджиния Анжелике.

- Да, - отвечает Анжелика, продолжая возиться с травой, - желтых. Перед тем как отправиться с Анжеликой за розами, Вирджиния задерживается еще на мгновение - ее ладонь по-прежнему в ладони Ванессы, - глядя на Ванессиных детей, как смотрят в пруд: нырнуть - не нырнуть. Вот, думает она, вот настоящее свершение; вот что действительно останется после того, как причудливые эксперименты в прозе упакуют и упрячут подальше вместе со старыми фотографиями, бальными платьями и фарфоровыми тарелками с томными бабушкиными пейзажами.

Она освобождает руку, встает на колени рядом с Анжеликой и помогает ей приготовить смертное ложе для дрозда. Квентин и Джулиан стоят рядом, но ясно, что именно Анжелика - главный организатор похорон, с чьими идеями по поводу убранства и ритуала нельзя будет не считаться. В некотором смысле вдова здесь именно Анжелика.

- Ну вот, - говорит Вирджиния, когда они с Анжеликой заканчивают сооружение маленького травяного холмика, - я думаю, ей будет удобно.

- Ты думаешь, это «она»? - спрашивает Анжелика.

- Да. Самки крупнее и чуть более блеклые, чем самцы.

- А вдруг она высиживала птенцов? Вирджиния колеблется.

- Не думаю, - говорит она наконец. - Да и как это теперь узнаешь?

- Когда она умрет, я поищу яйца.

- Хорошо. Гнездо может быть где-нибудь под крышей.

- Я их найду, - говорит Анжелика, - и выведу. Квентин хохочет.

- Ты что, сама на них будешь сидеть? - спрашивает он.

- Ну и глупый же ты! Я ж тебе сказала, я их выведу.

- А, - говорит Квентин, и Вирджиния не глядя знает, что Квентин с Джулианом про себя смеются над Анжеликой, а заодно, может быть, и над ней самой. Даже сейчас, в двадцатом веке, смерть по-прежнему в умелых руках мужчин, которые добродушно подсмеиваются над женщинами, сооружающими смертные одры и рассуждающими о возрождении частиц теплящейся жизни, затерянной в пейзаже, посредством волшебства или даже простого напряжения воли.

- Ну что ж, - говорит Вирджиния, - кажется, все готово.

- Нет, - возражает Анжелика, - еще розы.

- Верно, - соглашается Вирджиния, с трудом сдерживаясь, чтобы не запротестовать и не потребовать, чтобы сначала положили птицу, а розы расположили вокруг нее уже после. Ясно ведь, что поступить следует именно так. И если бы не присутствие Ванессы с мальчиками, она бы обязательно начала спорить с пятилетним ребенком по этому поводу.

Анжелика берет одну из сорванных ими желтых роз и аккуратно кладет ее на край травяного холмика. Потом добавляет к ней еще одну, потом еще и еще, пока не получается подобие кольца из бутонов, колючих стеблей и листьев.

- Красиво, - говорит Анжелика, и, как ни удивительно, так оно и есть. Вирджиния с неожиданным восхищением разглядывает это скромное ложе из цветов и колючек, этот дикий смертный одр. Она бы сама хотела лежать на таком.

- Ну, давай положим ее теперь, - мягко предлагает она Анжелике.

Вирджиния наклоняется к Анжелике, чувствуя, что они связаны сейчас общей тайной. Есть некая сила, которая их сейчас объединяет, они соучастники, и их сиюминутные отношения, не являясь впрямую ни отношениями между матерью и ребенком, ни эротическими, тем не менее содержат в себе элементы и того и другого. Их сейчас связывает некое понимание. Понимание, которое трудно выразить словами. Вирджиния чувствует это кожей, как погоду, но, вглядевшись внимательнее в лицо Анжелики, по ее отсутствующему взгляду убеждается, что девочке эта игра уже начинает надоедать. Она сделала кроватку из роз и травы, и теперь ей хочется как можно быстрее разделаться с птицей и отправиться на поиски гнезда.

- Да, - соглашается Анжелика.

Уже в пять лет она научилась изображать поддельный энтузиазм по отношению к делам, которые ее абсолютно не интересуют, тогда как в действительности ей хочется, чтобы ее похвалили и отпустили на все четыре стороны. Квентин опускается на колени и бережно, невероятно бережно кладет птицу на траву. О, если бы все мужчины были грубыми, а женщины - нежными, о, если бы все было так просто! Вирджиния думает о Леонарде, хмурящем брови над корректурой с твердой решимостью вычистить не только все ошибки наборщиков, но расправиться с бездарностью в принципе. Она думает о Джулиане на Узе, вспоминает, как он с закатанными по локоть рукавами сидел на веслах и как ей показалось, что именно в тот день, в тот миг он перестал быть ребенком и превратился в мужчину.

Квентин убирает руки, и Вирджиния видит, что птица лежит, плотно подтянув крылья к бокам, небольшим компактным комочком. Вирджиния понимает, что она мертва, что она умерла еще в ладонях у Квентина. Впечатление такое, что она хотела сжаться как можно сильнее. Темнеют черные бусины ее открытых глаз, серые лапки, крупнее, чем можно было предположить, поджаты и подвернуты внутрь. Ванесса подходит и говорит:

- Теперь нужно оставить ее в покое. Мы сделали все, что могли.

Младших детей не приходится просить дважды. Анжелика, задрав голову, начинает кружить у дома в надежде обнаружить гнездо под застрехами. Квентин вытирает руки о свитер и уходит в дом, чтобы вымыть их с мылом. (Видимо, он считает, что птица оставила у него на ладонях некий след смерти. Неужели он верит, что от него можно избавиться с помощью английского мыла и тетиного полотенца?) Джулиан остается стоять в почетном карауле над птичьим трупиком вместе с Вирджинией и Ванессой.

- Анжи так возбудила идея гнезда, - говорит он, - что она даже забыла пропеть свою молитву.

- Получается, что раз мы приехали раньше времени, - говорит Ванесса, - нам сегодня чаю вообще не дадут?

- Дадут, - отвечает Вирджиния. - У меня есть все, что нужно. И помощь Нелли нам совершенно не требуется.

- Ну, тогда… - говорит Ванесса, разворачивается и идет к дому вместе с Джулианом, который берет мать под локоть. Вирджиния еще на мгновение задерживается над мертвой птицей в ореоле из роз. Похоже на шляпку. Нечто вроде недостающего звена между дамской шляпкой и смертью.

Она сама хотела бы лежать вот так. Несомненно хотела бы. Ванесса с Джулианом могут заниматься своими делами, пить чай, путешествовать, а она, Вирджиния, Вирджиния, уменьшившаяся до размеров дрозда, позволила бы себе превратиться из угловатой сложной женщины в украшение на шляпке, в дурацкую неодушевленную вещь.

Кларисса, думает она, на самом деле не невеста смерти. Кларисса - смертный одр, на который эту невесту положат.

Картина: Rosemary Ladd, Bird nest and feather

Когда я думаю о ней, меня преследует образ птицы. Неуловимый, неочевидный, незаметный никому.

Хрупкой, но такой сильной. Вглядывающейся внимательными глазами в самые тонкие морщины души. Убаюкивающей на нежных крыльях горести и смятение сердца. Врачующей негромким пением завтрашний день.

Она умеет хранить тонкую сталь игл в белоснежных овалах хрупких яиц. Способна прикоснуться пером к моему виску через время и пространство. Может распознать звуки, что скрыты от ушей самого говорящего.

Пока все смотрят на гнездо, размышляя, будет ли это терновым венком... сгодится ли для яичницы... я целую рисунок на стене. Милая птица, лети!

Так, распрощавшись со всеми,

кто рвал меня на куски,

я войду в холодные воды,

и море примет меня.

Зеленые горькие волны,

златые под ними пески.

Я стала серебряной рыбой,

я в полдень плыву, звеня.

© Тикки Шельен

Картина: Anne Hoenig, The Fire

Я благодарна за каждый ожог, который хранит моя душа. Спасибо. Я глажу любовно шрамы и вглядываюсь в застывшие на коже узоры – теперь я знаю, куда идти. Спасибо. Мне было так больно, что, казалось, что-то внутри не выдержит и взорвется осколками перегоревшей лампочки. Спасибо. За благодарную нежность и сожаление, которые способна ощущать. Спасибо. За новые пути, новые вопросы, ответы, новую боль и радость, новый риск. Спасибо.

Моя Осень будет другой. Она уже другая. Она расступается передо мной влажной дымкой, танцующими каплями воды в ночном воздухе. Осень обнимает меня, целует шею, прижимается лбом к запястьям. Она плачет обо мне, ушедшей, и приветствует меня, обновленную. Дарит мне запах прелых листьев, обнаженных чувств, свободного тела, черного дурмана. Осень влюблена в мои желания, в мою вновь обретенную кошачью походку, в мою подлинность, в мое умение отдаваться. Она потакает моему колдовству, ткет язык Бога – случайности, выбрасывает на картах Пажа Земли. Созревшие плоды сами падают мне в руки. Пришло время, когда все получается само собой. Стоит мне закрыть глаза и подумать об этом. Я знаю, что Осень назначит цену, но я готова ее платить. Я хочу научиться жить сегодняшним днем.

Вы когда-нибудь видели, как мужчина занимается любовью с глиной? Она плавится под его руками. Стекает масляными каплями. Норовит выскользнуть из нежных, но настойчивых пальцев. Вьется тонкими кругами. Угрожает собраться «гармошкой» в самом чувствительном месте – горлышке.

Если закрыть глаза и прикоснуться, кожа на ладонях станет такой чувствительной, что рот отзовется протяжным выдохом – от удовольствия. Тягучая, вязкая, плотная масса. Добавить воды – станет скользко и влажно. Подождать несколько десятков оборотов гончарного круга – создастся впечатление, что гладишь замшу. Шероховатую, восприимчивую, ласковую. Каждая точка на руке становится эрогенной. Он зачерпывает воду... струйки обволакивают будущее изделие. Подхватить снизу щепотью и потянуть вверх – основа готова.

Фиксируя палец, мужчина окунает его в податливую верхушку глиняной полусферы, и она проглатывает. Расступается узостью стенок.

- Теперь вы понимаете, почему мужчины этим занимаются? – хитрый прищур глаз.

Мое восхищенное молчание – служит ответом.

-  В плане, гончарным ремеслом, - широкая улыбка.

- Гонят чары.

Знаешь
я до сих пор
подбираю шаги
рассыпанные нами
по улицам и бульварам
этого города

© Ирина Новицкая










 

Внутри меня струится река.

В ней есть тихие, но глубокие заводи. В ней скрываются опасные водовороты. Она полна блестящей на солнце гальки отмелей. Иногда она несется стремительно, не скрывая своей радости, разбрасывая восторг пушистыми брызгами. Порой она притормаживает, перед поворотом, опасаясь неизвестности. Но затем, все-таки, срывается и накрывает объятиями волн. Над рекой бывают туманы. Густые, нежные, загадочные. В них тяжело дышать. Над рекой проливаются дожди. Она принимает их, как часть всего живого. Река может крушить и ломать, изредка – от бессилия, чаще – от страсти.

Границ нет. Их придумали люди. Построили плотины, возвели дамбы, соорудили траверсы. В тот день, когда становишься свободным – контроль над собой взрывается миллионами осколков преград. Река выходит из берегов, расслабляется и позволяет себе просто течь, наслаждаться, быть.

Я вижу в себе реку. Она журчит в том, что я наблюдаю вокруг, отражается в моих снимках.

Дни и ночи бегут наперегонки. Сменяют друг друга, не успевая отдышаться. Двойной кофе или крепкий зеленый чай без сахара, пожалуйста.

Тренер по йоге рассказывает мне о принципах изменения сознания через тело. После занятия, когда закат (перед тем, как провалиться за линию горизонта) на несколько минут окрашивает брусчатку в малиновый цвет, чувствуешь, что можешь объять необъятное. Взгляд расфокусируется и ты идешь, словно во хмелю, ловить такси.

В День Явления Кришны сутки заканчиваются под утро следующего дня. Когда преданные улыбаются, кажется, что они осторожным движением вкладывают улыбку тебе в ладонь и приближают твою руку к сердцу. Белые и цвета шафрана одежды, пестрые сари. Гирлянды цветов. Сладковатый тонкий запах разлит в воздухе. Сидя в позе лотоса, мы едим просад, и обсуждаем различия наших верований. Праздник растворяется в утренней дымке, оставляя после себя тепло.

I hope I'm old before I die
But tonight I'm gonna live for today
 

 

В голове - только точки и тире. На языке - танцует имя. В небе - плывут созвездия и огненные фонари желаний. Я становлюсь под слепящие лучи прожекторов, разрезающих ночь на куски. Кружусь в облаке бабочек и мошкары, которые летят на свет. Тому, кто сейчас скрыт темнотой, кажется, что на меня падает снег, я знаю это...

Город как на ладони. Вдыхаю мерцающую огнями реку, усыпанные самоцветами дома, габариты машин, несущихся по мосту, но мне не достаточно. В груди так мало места для такого великолепия, что начинаешь захлебываться воздухом.

Сердце стучит сильнее.

- Какую роль ты предпочитаешь: госпожи или рабыни?

- Музы.

© The Muse 

These are strange days we're livin' in today
Am I straight or gay

Сыр, виноград и вино оборачиваются нашим хохочущим свистом и недовольным бурчанием таксиста, когда все пытаются разместиться в машине. Тела танцующих разгорячены музыкой, вспышками света и травкой. Я стремлюсь оседлать непокорный ритм, а когда получается – отпускаю себя... и вот... на танцполе уже другая-Я. В бликах зайчиков зеркальных шаров точеные профили мужчин движутся, словно в замедленном кино.

Того, кто пришел отдохнуть и расслабиться, видно по полумесяцам белков из-под прикрытых ресниц. Тот, кто пришел «сниматься», заметен движениями бедер. Того, кто пришел «снимать», можно отличить по хищному взгляду. Такие обычно сидят на высоких одноногих стульях и внимательно скользят вниманием по торсам танцующих. Выбор сделан. Он направляется к красивому парню и как бы невзначай касается его. Жаль, что в лабиринт женщинам запрещено входить.

Наверное, мне бы подошло быть лесбиянкой. Узкоплечей, с обнаженным животом, свободной. Тогда можно было бы ответить на обнимающий твой взъерошенный затылок жест. Но взамен я направлюсь к мужчине в белой рубашке и прижимаюсь к его спине. Он оборачивается и взрывается удивлением: «Наталия! Боже мой, вы здéсь?!.. (долгая пауза) Мы останемся после этой встречи друзьями?» Я улыбаюсь: «Конечно». Жизнь слишком коротка для того, чтобы мерить кого-то своим аршином, и переживать, что он не такой, каким хотелось бы видеть.

Больше у меня нет на это времени. Я спешу жить.

Well these are strange days we're livin' in today
Cest la vie I say, I say, I say

Играя...

Научившись играть роли, вы становитесь от них свободны.

Какая трудность в том, чтобы играть роль? Трудности возникают потому, что вы привязаны к определенной роли - считаете ее своей личностью. Все время играя одну и ту же роль, теперь вы отождествились с ней настолько, что любая другая кажется невозможной. Нужно будет ослабить путы, привязывающие вас к прошлому, и двигаться в новую роль. Входить в новые роли хорошо. Только подумайте - это всего лишь роль, игра, в которую вы играете.

У вашего существа нет личности. У вашего существа нет ролей. Оно может играть любые роли, но у него нет характера. Поэтому внутренняя свобода так красива. Итак, просто будьте актером. В одном фильме актер играет одну роль, в другом - другую. Может быть, утром актриса выступает в одной роли, вечером в другой. Она просто выскальзывает из одной роли и входит в другую - без всякого затруднения, потому что знает, что это только игра.

Такой должна быть вся жизнь. Человек должен  быть способен легко входить в роли и из них выходить, ни к одной из них не будучи привязанным. Вы начнете чувствовать, что в вас возникает свобода, вы начнете чувствовать свое настоящее существо. Обычно же вы всегда остаетесь ограничены одной и той же ролью.
 

Фото: Dan Pupius

...в игру

Играйте свою роль, наслаждайтесь ею - это так забавно. Но относитесь к ней легко. Она не стоит того, чтобы беспокоиться.

Какую бы роль вы ни играли в определенных обстоятельствах, играйте ее всеми силами, всем потенциалом,  играйте ее тотально. Но как только она окончена - неважно, добились вы успеха или провалились, - не оглядывайтесь, двигайтесь дальше. Есть и другие роли, которые вам предстоит сыграть. Успех или провал ничего не значат; существенно только сознание, что все есть игра.

Когда ваша жизнь наполняется осознанностью, вы освобождены, и ничто вас не сковывает, и вы больше ни к чему не привязаны. Теперь ничто не может вас поработить. Вы носите маски, но теперь знаете, что это маски; не считайте их своим подлинным лицом. И можете снять любую маску, потому что теперь знаете, что это маска - и не более. Ее надевают и снимают. Теперь вы можете также знать свое подлинное лицо. Тот, кто осознает, что жизнь - игра, знает свое подлинное лицо. А знать свое подлинное лицо - значит знать все, что только стоит знать.